Санкт-Петербург 1845 год
30 июня 20:47

         С момента присоединения к начинающим революционерам нового участника прошло всего несколько дней. Но дней не абы каких, а плодотворных! В течении всего этого времени Актер, под присмотром Александра, исколесил весь Петербург, организовывая то тут, то там небольшие выступления, выступая зазывалой, своего рода глашатаем, что развлекал толпу и нес идеи движения в массы. Русский человек всегда был охотен до ярких и красочных зрелищ, а кому, как не цирковому артисту знать в них толк?
         Проходило все по следующему сценарию: заранее выбирались места большого и среднего скопления людей, вроде парков, торговых площадей, рынков, которые нужно было посетить в течении дня, стараясь не задерживаться дольше отведенного времени. Для безопасности, перед каждым своим «выходом» Альфреду приходилось тщательно маскироваться, примеряя на себя различные парики, одежды и грим, чтобы оставаться неузнанным. Программа выступлений также была заранее им разработана совместно с остальными участниками движения. И вот, в назначенное место приезжала небольшая, ничем не примечательная внешне повозка, с которой Актер и начинал свое выступление. Звучным возгласом «Дамы и господа! Леди и джентльмены! Сейчас Вы станете свидетелями…» и после этих слов он начинал показывать публике простенькие, но зрелищные номера, вроде спектакля из двух актеров, фокусы, игры на шарманке или скрипке (оказалось, что у мистера Джингля имеется талант к музыке). Иногда же просто ограничивались имитацией рекламы написанных ранее Сергеем Разуменским и его командой произведений и идеями самого движения. Как только время выступления подходило к концу, а в толпе появляться возгласы блюстителей порядка, артистам приходилось в срочном порядке сворачивать свои импровизированные номера и перевоплощаться уже под другими личинами, направляясь к месту следующего перформанса. Как читатель уже мог понять, данный метод был крайне небезопасным и рискованным. Особенно, по мнению недовольного этой затеей Александра, которому приходилось не только следить за действиями нового подопечного и терпеть его выходки, сопровождаемые импровизациями похлеще, чем на сцене (вроде подколов в сторону самих недовольных Николаевским режимом), но и спасать себя и своего нового компаньона в случае возникшей угрозы. Еще одной проблемой стало почти полное непонимание Актером идей движения, из-за чего между Чацким и Джинглем периодически возникали споры с разъяснениями многих моментов (которые все равно либо не находили отклика у слушателя, либо стремительно пролетали мимо его ушей), из-за чего некоторые мысли и посылы в процессе импровизированных выступлений перед народом могли подаваться в корне не верно. Дошло вплоть до того, что среди народа вовсю прошел слушок о появлении нового заговорщического движения, что хотят избавиться от царя и провозгласить новый порядок, имя которым «Неодекабристы». Виной столь странному названию сбивчиво торопливая речь Джингля и его коверканье русского языка вперемешку со словами из других языков. Стоило ему разок-другой произнести среди шумной толпы «new decembrists» или что-то вроде «Les décembristes du New Age», а кому-то из толпы послышаться вместо new neo и начать это скандировать или рассказывать другим, как всего за несколько дней такое название ушло в народ (чего, в принципе, стоило ожидать, ведь такие выступления собирали неплохое количество зевак).
         Когда новое название дошло уже до самих «неодекабристов» то им ничего не оставалось, кроме как принять такое название, которое (по мнению того же Винтерколда и Джингля) являлось весьма звучным и запоминающимся.
         Однако, подобные уличные выступления и подготовка к цирковому представлению были не единственным, чему себя за эти дни посвятили участники движения. Хоть до этого им и удавалось влиять на простой люд и низшие слои общества, а также прощупывать почву и настроения среди военных, необходимым пунктом к реализации их идей являлось привлечение на свою сторону более влиятельных и высоких слоев-дворянства и аристократии. Хоть те же «Отечественные записки» покупались почти всеми группами населения (что могли себе их позволить, разумеется), но узнать о влиянии царивших в стране настроений в более высоких слоях на данный момент не представлялось возможным.
В связи с этим был предложен следующий план: поскольку граф Винтерколд-фигура влиятельная, являющаяся еще и зарубежным гостем в высоком статусе, то ему наверняка неоднократно приходили различные приглашения на званные ужины, баллы и подобные светские мероприятия. Евгению же, с учетом его репутации и отсутствием знакомых в подобной среде, посещение таких мероприятий не представляется возможным. Из этого вытекает и следующая проблема-отсутствие возможности контакта с членами других тайных обществ, которые являются завсегдатаями подобных встреч. А поскольку из всех участников неодекабристов только у Винтерколда имеется возможность прибывания на таких встречах за счет статуса, то ему и придется окунуться в высшее общество столицы. Эдмонд, приняв некоторые из приглашений, возьмет с собой в качестве приглашенного друга Евгения, якобы пожелавшего снова приобщится к культурной жизни столицы и высшего общества. Когда они прибудут им необходимо будет познакомится с теми гостями, что разделяют их идеи, найти и договориться, по возможности, о встрече с членами других обществ (возможно, даже внедрится в них на короткое время и склонить к сотрудничеству) и завлечь идеей движения тех, кто окажется более внушаем.
Из пяти присланных за последнее время приглашений лишь одно оказалось еще действительным. То было приглашение на балл, организованный по случаю получения главой семейства новой награды за военные отличия и гражданские заслуги.
 Единственное, что не устраивало Евгения в этой задумке — это его собственное участие, так как изначально данный план составлялся под графа Винтерколда и Григория (что также получил приглашение от одного знакомого), и который мог выступать в качестве человека, что сам принадлежал к тому обществу когда-то, и что мог бы давать наставления. Но Эдмонд заявил, что втроем им будет намного проще. В конце концов хоть Онегин и является затворником и давно был отстранен от подобных встреч, но под предлогом приглашенного Эдмондом, в качестве гостя, Евгения, что якобы пожелал снова приобщится к свету, они смогут опросить куда больше народу, подстраховать друг друга в непредвиденной ситуации и не вызывать лишних подозрений.
Назначен бал был на 30 число этого месяца, потому в назначенный вечер все трое отправились в одном экипаже в дом 32 четы Кушелевых на Фонтанке.
Приехав в девятом часу на набережную, они увидели изящное двухэтажное «палаццо» в стиле Возрождения, что высилось тут с 1840-х годов. Это был дом генерала графа Григория Григорьевича Кушелева младшего, что владел имением Лигово. Фасад пристройки дома оформлен в стиле раннего флорентийского Возрождения, с пилястрами между окон и сплошным рустом. Отличительной особенностью здания являлись два эркера, нависавшие над въездными воротами. Нижний этаж здания с пятью прямоугольными окнами был обработан рустом, по форме напоминающим огранённый драгоценный камень. Второй этаж на пять полуциркульных флорентийских окон разделялся колоннами. По периметру крыши была устроена высокая балюстрада с круглым гербом по центру. На крыше здания можно было гулять и обозревать берега Фонтанки. По бокам над проездами во дворы с резными воротами были устроены ажурные светонаполненные эркеры в венецианском стиле с высокими окнами и гербами, также с балюстрадами на крышах.
         Самый блистательным период этого вельможного дворца считается период с 1827 года, когда его приобрел в собственность первый граф Александр Григорьевич Кушелев-Безбородко. Новый хозяин приходился внучатым племянником выдающемуся дипломату екатерининского времени, государственному канцлеру, светлейшему князю Александру Андреевичу Безбородко (тому самому, что владел гаремом из крепостных крестьянок и танцовщиц). После его смерти в 1799 году их Лиговское имение перешло дочери его младшего брата Ильи Безбородко (что скончался в 1815 году), княгине Клеопатре Лобановой-Ростовской, рядом с домом супруга которой проживает Сергей. Она, в свою очередь, воспитывала сына старшей сестры Любови Кушелевой, своего племянника Александра Кушелева.
Граф Кушелев- Безбородко обладал крупным состоянием, унаследовав свою долю несметных богатств двоюродного деда, к которым относился и дом на набережной. Григорий Григорьевич был человеком военным, участвовал в Персидском и Турецком походах 1827 и 1828 годов и за отличие при взятии Шумлы получил капитанский чин. К моменту приобретения дома он занимал должность вице-директора Артиллерийского департамента, а годом позже получил чин генерал-майора, с назначением в свиту императора. Женат на Екатерине Дмитриевне Васильчиковой.
Обосновавшись в доме на Фонтанке, супруги перестроили его по проекту в то время еще молодого, но уже завоевавшего известность А. И. Штакеншнейдера, работавшего при дворе великого князя Михаила Павловича. Очевидно, выбор зодчего не случаен и объяснялся тем, что Кушелев служил в Артиллерийском ведомстве, находившемся под началом великого князя, и тот мог порекомендовать графу своего архитектора. Так или иначе, дом был роскошен.
Ввиду угасания мужской линии рода Безбородко в 1816 году своим указом Александр I разрешил Александру Кушелеву добавить к своей фамилии фамилию Безбородко. Он и стал владельцем усадьбы, которая стала называться дачей Кушелева-Безбородко. Однако за усадьбой в итоге закрепилось название «Кушелева дача». С 1840 года следующий владелец усадьбы генерал-лейтенант Г. Г. Кушелев (сын адмирала Г. Г. Кушелева, что скончался в 1833 году), решил устроить большую перестройку. Именно это имение и стало основным местом для проживания генерал-лейтенанта. Дом на Фонтанке использовался для различных мероприятий и увеселений, и был часто посещаем.
Войдя в основной корпус, перед гостями предстал танцевальный зал с двойным светом, на стенах которого множество картин – часть знаменитого собрания А. А. Безбородко, унаследованная графом по разделу с братом и теткой – княгиней К. И. Лобановой-Ростовской. Старый граф Кушелев остался очень недоволен тем, что его сыновья согласились взять картинную галерею и предметы искусства, собранные их дедом, предоставив вместо этого тетке богатые и доходные поместья. Кроме картин бросается в глаза великолепная отделка зала, осуществленная по проекту А. И. Штакеншнейдера.
Особенно поражала всех гостей белая мраморная столовая с голубым бархатным полом, этажерками, буфетом и столами заставленных старинною русскою серебряной и золотой посудою и саксонскими и севрскими сервизами. Тут же в столовой стояла семейная ценность: литая из чистого серебра большая лошадь на таком же массивном серебряном пьедестале, возле которого всегда на балах толпились генералы в орденах, какие-то сановники в лентах и звездах и не переставали судить и рядить, сколько в этой лошади весу и сколько она может стоить. Помимо лошади и столовой привлекал и кабинет графа в пристройке, выходившей на Фонтанку. В нем был кессонированный потолок и прекрасный мраморный камин, изготовленный на манер ренессансного надгробия.
С семьей Кушелевых связана одна довольно интересная история: в одну из июньских ночей 1841 года к подъезду их дома подбросили корзинку с младенцем. Интересно, что в ту же ночь такую же корзинку, и тоже с девочкой, подкинули к особняку известного богача барона Штиглица. По слухам, это была внебрачная дочь великого князя Михаила Павловича, получившая при крещении имя Надежда. Кушелевы, как и барон Штиглиц, приняли найденыша и назвали ее Марией.
         Бал только начинался и приглашенных гостей было еще относительно немного. В основном это были коллеги и сослуживцы графа Кушелева, друзья и знакомые четы, а также несколько десятков приглашенных лиц, желающих просто развлечься или являющихся теми, кто своим присутствием придавал статусности мероприятию. Пока граф Винтерколд вел светские беседы с хозяином мероприятия, гордо отсвечивающим большим крестом на ленте через свое правое плече и звездой на левой стороне груди- орденом Святого Владимира первой степени, Григорий и Евгений разбрелись по залу и изучали обстановку. Осматривались, вслушивались, стараясь не привлекать к себе внимания. Печорин довольно скоро влился в небольшие группы из офицеров и солдат, периодически садился за игральные столы. Эдмонд, в основном, прибывал в компании различных чиновников и дам, что облепили графа словно мухи, слетевшиеся на мед. Евгению же везло меньше. Лишь несколько раз ему удалось поучаствовать в разговорах, завести несколько знакомств, вскоре благополучно забыв имена новых знакомых, да подслушать пару сплетен. Поэтому, большую часть времени, он просто стоял рядом с одним из столов с яствами, оперившись на одну из колон, периодически закидывая в себя закуски и угощения, просто чтобы не заскучать. Даже Григорию, что по своей натуре был нелюдим, удавалось слиться с окружением, подстроиться под ее ритм. Евгению же оставалось только довольствоваться одиноким лицезрением все прибывающих и прибывающих особ.
         Когда уже почти минул четвертый час их пребывания на балу Григорий решил подвести общие итоги. Из того, что удалось им всем достичь за вечер-лишь несколько знакомств различной степени важности и контакт графа Винтерколда с масонами. Иными словами-не густо. Хоть среди присутствующих гостей и нашлось немало тех, кто разделял их идеи, большая их часть оказалась лишь теоретиками и теми, кто и сам четко не знал, в какую сторону стоило бы измениться стране.
         -Сдается мне, судари, что ничего более важного мы с вами здесь не добьемся. -сказал Эдмонд. -Почти все эти люди читаемы как открытая книга и никаких связей или союзов, нужных нам, не имеют.
         -Не хотелось бы этого признавать, но так и есть. Если честно, я рассчитывал на большее. -согласился Григорий. -Что удалось узнать про каменщиков?
         -Лишь то, что наши идеи они разделяют, но видят их по-своему. Один из них сказал, что постарается связаться с нами через некоторое время. Быть может, не стоит столь преждевременно покидать это место? Возможно те, кого мы ищем еще прибудут?
         -Сомневаюсь.-ответил Печорин. -Как по мне, все желающие уже здесь и ловить нам больше нечего.
         -А каково ваше мнение Евгений? -спросил граф, но в ответ ему была немая тишина. -Евгений?
         Евгений стоял и смотрел куда-то в толпу людей на другом конце зала. Его лицо казалось более бледным чем обычно, а его взгляд… Этот взгляд… Он был знаком Григорию. Это был взгляд человека, что увидел призрака прошлого. Призрака, встречи с которым ты желал и боялся больше всего. Пустой, печальный, вопрошающий, с пеленой прошлого перед взором-такой это был взгляд. Пытаясь проследить за его взором, Печорин натыкался лишь на разноцветные спины платьев, костюмов и мундиров. Неожиданно, когда в толпе образовался зазор, он увидел смотрящие в ответ на взгляд Онегина голубые глаза. Женские глаза. Глаза полные скорби, разочарования, обиды, сожалений, и такие же пустые.
         Когда толпа вновь замкнула свои ряды Григорий перевел взгляд обратно на Евгения. Онегин стоял бледный, словно мертвец, тяжело дыша. На его лбу проступили капли пота, а глаза смотрели в пол. Одна его рука подрагивала, сжимая пустой бокал, тогда как другая судорожно пыталась что-то найти в кармане плаща. От веселого, вечно улыбающегося графа не осталось и следа. Неожиданно, на его плечо легла тяжелая рука в белой перчатке-рука Винтерколда, желавшего успокоить своего друга.
         -Друг мой, что с вами? Почему вы столь взволнованны? Расскажите нам, мы можем помочь.
          Дыхание Евгения стало становиться тише и спокойнее-вкрадчивый голос Дантеса действовал словно успокоительное. Он медленно поднял голову, смотря вверх, на потолок бального зала.
         -Это было очень давно. Задолго до моего вступления в «Зеленую лампу». Я тогда был совсем молод. Был другим. Я был легкомыслен, самоуверен, разочарован во всем и всех. Был эгоистичен и бессердечен. Она же была скромна, честна, мечтательна, верна себе и своему сердцу. Мы были из разных миров. Я привык ко лжи и фальши-она к честности и искренности. Я отверг ее чувства, посчитав, что она наскучит мне также быстро, как и все до этого. Потом я разглядел в ней то, чего до этого не видел. Не хотел видеть. Мы были родственными душами. Лишними в этом мире. Двумя актерами, скрывающимися за личинами книжных кумиров. Она предстала в моих глазах в новом свете, словно плод из райского сада. Не той скромной простачкой из села, а столичною княгиней-неподступной, страстной… Даже не знаю, как сказать. Она оживила меня. Воскресила что-то такое внутри меня, что было мной забыто. Было умершим, сгнившим и зарытым. А потом она отвергла меня. И ее можно понять…
         Покрутив в руке пустой бокал Евгений на некоторое время замолчал, после чего сказал:
         -Я хочу побыть один. Думаю, для меня этот вечер подошел к концу. -и не дожидаясь ответа он растворился в толпе, оставив Григория и Эдмонда одних. Он медленно направился к выходу. Пробираясь через небольшие группы кавалеров и дам, и желая избавиться от нахлынувших воспоминаний и неприятных дум, он задумался о баллах и бальном этикете, который что в молодости, что сейчас презирал.
         Ему никогда не была приятна идея находится по семь-девять часов в душных, набитых битком помещениях, где в любой момент тебе на голову мог накапать воск с многочисленных свечей или налететь несчастная, чей подол случайно угодил в камин. Такие случаи были не редки и всегда несли с собой несколько смертей. Женская мода крайне странна и тяжела. Для каждого нового бала женщины одевали новые платья, приставляющие собой, зачастую, нагромождение бесконечных слоев ткани, драгоценных камней и различных головных уборов, что напоминали собой и произведение искусства, и рассадник клопов и проблем одновременно. Выбор платья и его украшение-это целая наука. За каждое платье девушки обращались в ателье и отдавали колоссальные суммы, чтобы при доставке готового платья домашние швеи перекраивали платья, исправляя допущенные ошибки и нашивая все новые и новые украшения. Бесконечные череды празднеств и танцев могли совершенно спокойно разорить семью.  Сам процесс ожидания платья и его правок был процессом крайне долгим и нервным для той, которая собиралась облачится в него. Нередко доходило и до истерик и нервных срывов. Ведь явиться в старом платье или, что еще хуже, неподходящем было невероятно постыдно и унизительно. А представьте каково приходилось девушкам, которым приглашения на бал, пропускать который было категорически нельзя, приходили с опозданием, незадолго до самого мероприятия? А стоило попасться в неподобающем наряде на глаза какой-нибудь особо важной особе, как те сразу высказывали свое недовольство и неодобрение, что означало потерю всякой репутации в глазах света, а то и вовсе отлучение.
         Когда в руки дамы все же попадало готовое платье ей приходилось в ожидании бала бороться со сном и не спать вплоть до выезда, дабы не испортить наряд и прическу. Некоторые находили выход и спали сидя, но это было чревато болью в спине и шее, что усиливались из-за тугих корсетов и тяжелых украшений. Если же даме все же хотелось хоть немного поспать, то ей приходилось расставлять вокруг ловушки для крыс, что были охотны до сала, которое использовали для удержания формы конструкций на голове. Да и от насекомых спасу не было. До верхушек всех этих корабликов, гор и башен дотянуться было совершенно невозможно. Поэтому, со временем, многие предпочитали носить прически себе по статусу-скромные, простые убранные волосы.
         А теперь представьте, что вам еще и предстояло провести в душных, тесных, скорее всего не проветриваемых помещениях, заполненных иногда до отказу толпами таких-же нарядных женщин и мужчин всю ночь, умирая от жара свечного, лампового или каминного огня, задыхаясь от запаха резких духов, одеколонов и сала, буквально задыхаясь падая в обморок в своих узких корсетах. Стоит ли говорить, что очень скоро и от красивых нарядов ничего не оставалось? Несмотря на никогда не снимаемые никем перчатки наряды очень скоро оказывались в мокрых и грязных следах. О красивом макияже к концу бала речи уже и не шло. Все те красавицы, что активно покрывали свои лица слоями пудры, туши, белил и красок рано или поздно обнаруживали одну их часть на своих же платьях и подолах, а другая часть превращалась в жуткие разноцветные подтеки и полосы, размазанные по всему лицу. Все это (и больные ноги в придачу)- последствия всех тех энергичных танцев, что шли по строгому порядку: полонез, вальс, галоп, котильон, кадриль, мазурка и многие другие, каждый из которых мог длиться от получасу и до часу. Стоит также добавить, что большинство предпочитало не плавно скользить по полу во время танца, а перемещаться в припрыжку. Какофония ароматов на балах всегда была одной из визитных карточек нашего отечества: едкий запах пота, стойкие духи, запах высококачественной, дубленной кожи, пропитанной березовым дегтем, юфта, мастики, которой пропитывали и пол перед танцами. А шум! Звук постоянно стучащих по полу каблуков и высоких подборов сапогов, что заглушал даже музыку, еще часами стоял в ушах после конца бала.
         О соблюдении гигиены речи тоже не шло. Процесс похода по нужде для дамы во время бала или маскарада являлся сложным и не самым приятным ритуалом. Без помощи нескольких служанок девушка не могла воспользоваться даже бурдалю. Туалетные комнаты в танцевальных залах являлись как отдельным произведением искусства, так и отдельной причиной колоссальных расходов для хозяев. Их украшали свежими цветами, различными дамскими принадлежностями, вроде подвязок, лент, корсетов, бантов, перчаток, перьев, духами. Такие женские аксессуары могли обойтись хозяевам в 15 000 рублей. Тут же, всегда наготове, стояли служанки, модистки или парикмахеры с запасными туфлями и шляпками.
         Евгений совершенно не мог представить, каким образом завсегдатаи таких мероприятий находили в себе силы для постоянных танцев. Балы проводились почти каждодневно, по два-три за день, и отказаться от них означало обидеть хозяев и пустить о себе различные сплетни. Даже на недомогание слишком часто нельзя ссылаться-могут отлучить. Потому смерть от болезни, подхваченной после бала, была явлением обычным. И не танцевать на балу нельзя-это, наравне со снятием перчаток, считалось страшным оскорблением. Онегин уже давно как был отлучен от света и потому был лишен возможности самостоятельно посещать такие мероприятия. Только по личному приглашению или как сопроводитель-приглашенный кем-то из гостей. Даже об этикете Евгений не переживал. Его совершенно не волновало, что одно его неверное движение или слово могли навсегда перечеркнуть его или чью-то репутацию и светскую жизнь. На таких мероприятиях от кавалеров и дам требовалась полная безукоризненность и самоконтроль. Показывать усталость, недовольство, личное отношение к кому-либо, даже постоянно танцевать с партнером, который вам понравился категорически нельзя. А если тебе не повезло упасть во время танца, да еще и на даму-то можно быть уверенным в том, что вы обрекли барышню на кошмар. Заметьте, барышню. Не кавалера. Ведь «полечь на поле боя в самых живописных позах»-это страшный позор и повод для ехидных сплетен в ее адрес во всех салонах, даже при очевидной вине кавалера. Другим же кошмаром была потеря элемента гардероба или украшения. Таких сразу нарекали «жертвой необузданности нрава», что не смогла сдержать себя и поддалась моральному падению. В глазах Онегина, что сам когда-то был частым гостем на танцах и маскарадах, но к ним довольно быстро охладел, такие мероприятия никак нельзя было назвать увеселительными. Скорее добровольно принудительными. Или кощунственными.
         Будучи погруженным в размышления, Евгений не заметил, как пришла пора очередного котильона. Осознал он это лишь когда оказался на краю толпы, что быстро стала делиться на пары и теснить его обратно к центру, к остальным танцующим. Музыка начала становиться громче. Осознав, что проскользнуть сквозь это море платьев и мундиров невозможно и слегка запаниковав, Евгений в спешке стал искать себе свободную пару или хоть какие-то пути спасения. Неожиданно, его руку схватила другая, облаченная в синюю по локоть перчатку. Обернувшись, Онегин увидел пред собой красивую девушку, лет 38, в синем платье, довольно скромном, но изящном. На ее груди лежало серебряное ожерелье с большим рубином или другим красным камнем (Евгений мало что понимал в бижутерии). Ее черные волосы были убраны в хвост, а на лицо спадала пышная челка, слегка прикрывая ее правую сторону лица. А ее глаза…
Взглянув в ее голубые глаза и красивое, слегка вытянутое лицо Евгений сразу понял кто перед ним. И судя по взгляду девушки она была удивлена не меньше.
Итак, звалась она Татьяной.
Мрачна, печальна и тосклива.
Одинока.
Молчалива.
И что Онегин, что она
Была везде для всех чужа.
 
Сердца дрожали у обоих и перед взором встали вновь:
Усадьба-сад-письмо-отказ.
Теченье лет-бал-опочивальня.
Отказ-теперь ее.
Паденье масок,
Смена красок.
Слепец прозрел, узрел и лицезрел итог
Лицемерья, страха, совести пожизненный укор.
 
Высокомерие сыграло злую шутку с ним
Лишив той родственной души,
Что могла в нем искру жизни возродить.
Но ответом был ему отказ
Сродни тому, что много лет назад
Услышала из уст его влюбленная душа.
 
И даже много лет спустя
Внутри нее горела та еще искра
Что он когда-то в ней разжег.
 
Но времени извечный ход расставил по местам еще тогда:
Он-одинок, несчастен и влюблен.
Она-верна другому, несчастна и грустна.
Суров судьбы ужасный рок.
Да ни один из них тогда
В душе не чаял и не знал,
Что муж ее, что кровью с ним одной
Прознал о них и их интригах.
 
Был брошен вызов на дуэль
Дворянин и генерал.
Борьба за честь, за даму
За имя честное, да толку?
Ведь слух о поединке том
Столицу за ночь облетел.
 
И вот они стоят:
Лицом к лицу
Глаза в глаза.
Одни-в огне
Другие- пустота.
Уж взведены курки
И секундант готов.
Выстрел, выстрел, и итог:
Онегин вновь пролил чужую кровь,
Что навсегда печать-
Убийца!
Интриган!
Изгнанник!
 
А что Татьяна? А она
Навек была заклеймена.
Княгини титул был сменен вдовой.
Теперь весь Питер знал, кому она была верна.
Полезли слухи, сплетни, байки.
И тоже в свет закрыт проход.
Из-за ошибки роковой
Обрек Евгений на страдания ее.
 
Теперь они два призрака на свете
Что никогда не будут вместе.
Ведь теперь в душе ее любовь и ненависть живет.
Ведь как любить того, кто тебя лишь обрекал на боль?
 
Горят огни, играет бал.
Кружатся мужи, тени, дамы.
Стоят напротив маски две
Что вновь в них облачились перед светом.
Лицом к лицу
Рука к руке
Его на талии,
Другая на его плече.
А души в пятках у обоих,
Что несут их на волне
Тех нот и звуков что играет их внутренний маэстро.
Их каждый вздох, движенье, взор, наклон
Двух душ беззвучный разговор.
Историй две:
 
Он- бежал от всех проблем.
Стал странствовать по миру.
Менял свой взор и себя нашел средь тех
Кто родине своей, в пути ее, сулил конец.
От чувств в политику упал идеи друга вспоминая,
Что много лет тому назад с ним спорил неустанно.
Сменил себя, свой взгляд и маску.
Улыбку сверху натянув,
Вернулся он и стал искать
Попытки совесть обмануть.
Стал графом, позже декабристом,
Что казни чудом избежал.
Забыли все о нем, и он забыл.
Забыл себя на дне бутылки,
В вине вину топя пред теми всеми,
Кого обрек он на несчастья.
 
Ее судьба не менее прозаична.
Внутри огонь любви еще горит,
Но как любить того, кто жизнь ее разбил,
Подобно чашки из фарфора,
Или хрустальному бокалу,
Что с полки пав распался на осколки?
С ее чувствами игрался,
Шутя отверг,
Пропал на пару лет,
Затем пришел к ней в спальню тайно
И оглушил признаньем сердца.
И рада бы была она ответить «Да»,
Да только век была б верна тому,
С кем была обручена и кто подслушал их тогда.
Затем дуэль, шальная пуля,
Огласка и позор.
В обществе она теперь изгой,
Заклеймена толпой:
«Блудница!» «Шлюха!» «Потаскуха!»
И вот она богатая вдова,
Подобно птице в клетке заперта.
Ей дом-свидетель горьких слез,
В душе терзаний и сомнений,
И множества противоречий...
 
Уж кончен танец, смена действий. Дамы меняют кавалеров. А они все продолжают стоять, застывши в танце, молча смотря друг другу в глаза. Пока вокруг веселье, пляски, буря красок меж ними штиль. Не нужно лишних слов, эмоций, красок. Все уже давно сказано, все уже понятно.
Медленно отпустив ее руку Евгений видит, как она растворяется в толпе, оставляя его один на один с грузом на сердце. Он разворачивается и, продираясь сквозь толпу, пробирается к выходу и покидает бал.