Санкт-Петербург 1845 год
13 мая 18:45

            И вновь спокойный тихий питерский вечер. Усталые работяги медленно плетутся в полуподвальные харчевни и кабаки. Чем ближе место их дальнейшего досуга, тем сильнее, сквозь угрюмые, потные и утомленные лица, пробирается легкая улыбка радости, а в глазах уже начинают искриться и мелькать картины предстоящей попойки. В кармане, взмокшего от тяжелой работы и грязи жилета, начинает позвякивать честно заработанная сумма. Кувалдистые, закостеневшие, волосатые руки плотников, грузчиков и сапожников, в предвкушении холодной кружки в одной руке и ягодицы красивенькой официантки в другой, начинают приятно подергиваться. Вслед за ними вяло тянется класс коллежских и прочих секретарей, чиновники мелких мастей, кучера, лакеи и студенты, напоминая собой какое-то сонное царство, которое тоже весь день напролет работало не покладая рук, перьев и поводий.
            И вот уже не успеваешь оглянуться, как вся эта прорва медленно заполняет собой маленькие распивочные, внутри которых начинает воцаряться шум и гам. В воздухе начинают витать запахи пота, дешевого алкоголя, табачного дыма, пошлые анекдоты, да куртизанские духи, владелицы которых спокойно ожидают того пьяненького весельчака, который еще не успел целиком пропить свой дневной заработок. Многие каждодневно попадают в их прекрасные сети, свитые из сетчатых чулочков, легких платьев и перьевых шляпок, завлеченные ими в небольшие комнатушки ночных фей, месторасположение которых никто по пьяне не упомнит, теряя там последние гроши, заработанные с таким усердным трудом часами ранее, но опрометчиво и глупо потраченных на дешевое спиртное и мимолетную связь на одну ночь. И нет в том вины ни бедняги-работяги, которому нужна разрядка и капля веселья в серых и суровых буднях питерской жизни, ни феи, которой тоже надо как-то выживать в этом суровом мире. Мире, где многие готовы торговать и голосом, и телом за пару купюр и крышу над головой, ведь в бедности живущим женщинам и бывшим студенткам места, считай, и нет.
            Разумеется, что одурманенный рабочий ели живой, среди ночи, шатаясь, а то и ползком, вернется в свою маленькую квартирку, к жене и дочерям. И что он им ответит на их вопросы? А что он может? Он сможет лишь пролить несколько слез, свернуться калачиком на полу и невнятно что-то виновато не то прохрюкать, не то провыть на весь дом что-то непереводимое. Его жена, накричав на него, вновь ляжет спать голодной в пустой квартирке, а дочери, взяв свои желтые билетики, а то и вовсе их не взяв, отправятся к кабакам, пытаясь заработать горстку купюр ради какой-никакой крыши над головой, свив уже становящуюся обыденной сеть из чулков и духов.
            Само собой разумеется, что не со всеми это происходит, но происходит со многими и часто. Много ведь есть и тех, кто сразу спешит в свой уютный дом, к любящей семье и разделяет свой заработок с ними. Ведь не все же охотники до злого змия, да Евгений? А кому то, вроде Августа Шлегеля, увы, уже и нету дела до чего-либо.
            Примерно об этом размышлял Григорий Печорин, медленно прогуливаясь вдоль Английской набережной. Он любил гулять по вечерам вдоль Невы, любуясь статуей знаменитого Медного всадника и виднеющимся за ним вдали куполом Исаакиевского собора, которые оба, из-за отсвета фонарей, смотрелись эффектно и грозно. Часто гуляя по Сенатской площади, Григорий любил садиться на одну из скамеек в парке и по несколько часов молчаливо размышлять о разных вещах. Эта привычка появилась еще во времена его молодости, во время посещения Пятигорска, где он мог вечера напролет дискутировать со своим одним знакомым доктором. Интересно, что с ним стало? А в прочем, прошлому место в прошлом, а будущему в будущем. Зачем вспоминать то, что уже прошло? Вот, например, жил этот Август Шлегель, был хорошим писателем, поэтом и переводчиком. Я даже читал несколько его работ. -С легкой иронией подумалось Печорину. -А что теперь? Умер. Скончался столь талантливый человек, столь скоро всеми забытый еще при жизни. Но его дело ведь еще живо и не умрет. А что до нас, обычных? Кто вспомнит через пару лет меня, какого-нибудь столяра, аль буфетчицу? За что нас будут помнить? А что будут помнить обо мне? - Печорин горько усмехнулся и сев напротив статуи Всадника посмотрел ему в глаза. -Хотя, пускай меня уж лучше забудут. Некому обо мне ничего сказать хорошего. Ведь кто я такой? Недофаталист, эгоист, самокритик, убийца, да много кто. За свою жизнь я сгубил немало врагов и друзей. Губил и не жалел. А может и жалел, но не понимал? Да и ради чего нас всех таки помнить? Зачем? А засим... смысла в этом нет. Когда-нибудь все забудется, все пропадет и помнить нас будет уже некому, а если кто и будет, то так, от нечего делать. Да и люди сами по себе существа забывчивые: мы не учимся ни на своих ошибках, ни на чужих. Все циклично, все не ново. Империи рушатся из-за алчности и эгоизма царей, люди тысячами гибнут по вине и себя и своих хозяев, а засим вопят потомкам о том, чтобы они не совершали их огрехов, не шли по их пути, но те продолжают идти, растягивая за собой кровавый след, свято продолжая верить в свою лживую, подкупную ими же избранность, приумножая беды прошлого катастрофами будущего…
            Посидев еще некоторое время, он все же решил продолжить свой путь вдоль набережной. Проходя по ней, он, как всегда, старался не смотреть на воду. Уже много лет он любит гулять у воды, но боится в нее смотреть. Ведь что днем, в голубой воде, что ночью, в черной, он все чаще видит их. Лица тех, кто остался в прошлом, но еще долго будет преследовать его в будущем. Лица тех, чьи жизни он разрушил. Еще во время его общения с Онегиным и Винтерколдом, Печорин обратил внимание на их взгляд. Взгляд холодный, грустный, тяжелый, сожалеющий, видящий то, что не подвластно видеть другим, так знакомый ему взор. Его взор.
            Погрузившись в черную пучину своих дум, он в полном одиночестве, на давно утонувшей во мраке прекрасной ночи улице, под свет холодной летней луны и прохладный бриз, растворился в городских тенях, продолжая свою прогулку.